Глава 4. Кентукки
Глава 1 | Глава 2 | Глава 3 | Глава 4 |
Адольф Рапп отбрасывал тень едва ли не на весь штат Кентукки. По вечерам, когда честолюбивые мальчишки по всему штату ложились спать, они мечтали о том, как однажды забросят идеальный бросок с места одновременно с финальной сиреной — и сделают это для Барона. Невысокий, властный и вспыльчивый Рапп властвовал над баскетболом Southeastern Conference так, как ни один тренер ни до, ни после него. При желании его вполне могли бы избрать губернатором — или королём. В те годы, когда в большей части страны студенческий баскетбол оставался второстепенным видом спорта с довольно узким кругом поклонников, в Кентукки он превратился почти в наваждение.
Футбольные Wildcats, напротив, вызывали в основном зевоту. У программы не было ни победных традиций, ни развитой системы подготовки игроков на школьном уровне: лучшие спортсмены предпочитали получать фолы на баскетбольной площадке, а не куда более серьёзные удары на футбольном поле. Поэтому больше двух десятилетий футбольная команда прозябала в тени Раппа. С 1936 по 1945 год Wildcats выиграли всего пять матчей в конференции. Для большинства поклонников Университета Кентукки череда осенних поражений была не более чем паузой между двумя баскетбольными сезонами. Раз в несколько лет университет менял тренера, но ни к боулу, ни к чемпионству команда так и не приблизилась.
Пол «Медведь» Брайант был молодым человеком с такой самоуверенностью, что верил: он способен победить где угодно. Когда в январе 1946 года он возглавил программу «Кентукки», университет, как и многие другие, был переполнен вернувшимися со службы ветеранами. Многие хотели играть в футбол. Одновременно университет мог набирать сколько угодно выпускников школ. Поэтому, помимо поисков редких способных игроков в самом Кентукки — тех, кто каким-то образом пошёл против общего течения и выбрал футбол, — Брайант и его помощники разъезжали по соседним Западной Виргинии, Огайо и Пенсильвании в поисках лучших талантов.
Сочетание школьных новичков, игроков, пришедших на просмотры, и бывших военнослужащих привело к тому, что в первые послевоенные годы в составе «Кентукки» числилось больше двухсот человек. Это позволяло Брайанту делать тренировки настолько тяжёлыми, насколько ему хотелось.
Тренировки? Скорее война.
Wildcats круглый год доводили себя до полного изнеможения и крови. По некоторым оценкам, из команды в итоге отсеивалось больше 75 процентов игроков. В те годы Брайант мог не опасаться, что потеряет какого-нибудь особенно талантливого футболиста: на его место всегда находилась ещё дюжина желающих. Это лишь укрепляло его почти дарвинистский подход к игре, пока он сам ещё учился быть тренером.
— Он гонял нас так, будто мы снова готовились воевать с японцами, — вспоминал Уолт Яворски, попавший в команду «Кентукки» в 1947 году первокурсником-линейным. — Четыре года шла борьба его воли с нашей.
Брайант не придумал военизированный подход к футбольным тренировкам, но довёл его почти до совершенства. Как в армии, он сочетал страх и дисциплину, чтобы формировать команду. Он контролировал жизнь игроков до мельчайших деталей: например, запрещал им держать машины в кампусе и требовал до и после матчей всегда носить пиджак и галстук.
Вне поля он требовал, чтобы игроки вели себя как джентльмены — а для некоторых грубоватых парней, только что приехавших с фермы или из угольной шахты, уже это было достижением. На поле же он хотел, чтобы они нападали как звери. Он следил, чтобы футболисты понимали: играть нужно строго в рамках правил — «самый верный способ проиграть матч — нахватать штрафов», часто говорил он, отражая созданный им упорядоченный и дисциплинированный мир. Но при этом Брайант хотел, чтобы на поле они выходили с определённой безрассудностью.
На тренировках он доводил их до предела — и физического, и психологического — упражнениями, больше напоминавшими подготовку новобранцев морской пехоты. Он верил в принцип выживания сильнейших, причём сильнейшими далеко не всегда оказывались самые талантливые, крупные, сильные или быстрые. Вероятно, Брайант прогнал из своих команд больше отличных футболистов, чем любой другой тренер в истории игры. Позднее он сам признавал, что многих из них потерял не по разумным причинам, а из-за собственного неудержимого желания заставить даже самых одарённых превзойти самих себя.
Великим тактическим новатором Брайанта не считали, зато в организации тренировочного процесса он намного опережал большинство коллег. Каждая часть занятия была расписана по минутам. На его тренировках, щедро пересыпанных руганью, почти никто не стоял без дела. Игрок либо кого-то бил, либо готовился кого-то ударить. Это одновременно закаляло характер и, как при любом обучении, закрепляло навыки за счёт бесконечного повторения.
Того, кто ленился, могли ударить кулаком или пнуть. Если игроку нужно было перейти с одного края поля на другой или добраться до раздевалки, он бежал. Если тренеры заставали его идущим шагом, могли велеть сдать форму. Перерывов на воду не было: Брайант тогда не понимал опасности обезвоживания, а потребность в жидкости считалась признаком слабости. Учитывая условия, в которых тренировались его игроки, ему ещё повезло, что никто не погиб.
Нередко в конце занятия Брайант приказывал футболистам разбиться по парам и один на один отрабатывать блоки и захваты до тех пор, пока один из двоих буквально не валился с ног от полного истощения.
Иногда, проходя между беспрерывно сталкивавшимися игроками, он кричал:
— Ну что, парни, сегодня отделим чемпионов от дерьма!
Надпись на стене раздевалки в пояснениях не нуждалась:
БУДЬ ХОРОШ — ИЛИ УХОДИ
В первые годы работы в Лексингтоне Брайант летом вывозил команду автобусами в уединённую военную академию в Миллерсберге, примерно в сорока километрах к северу от кампуса. Там игроки вставали до рассвета, тренировались трижды в день на склоне холма и, по выражению одного из выживших, Ховарда Шнелленбергера, «отделяли зёрна от плевел».
Из 132 первокурсников, приехавших туда в 1951 году, обратно в кампус вместе с командой вернулись лишь 40.
— Ночью мы лежали в кроватях и слышали, как ребята спускаются по водосточным трубам с нашего двухэтажного общежития... Просто чтобы сбежать, — вспоминал Шнелленбергер, который впоследствии стал эндом All-America в составе Wildcats, а затем знаменитым тренером и привёл Университет Майами к национальному чемпионству 1983 года. — Для всех нас это было тяжёлое время. Тренер Брайант намеренно доводил нагрузки до такого уровня, что часть ребят не выдерживала и уходила. А те, кто оставался, становились невероятно преданы ему и команде.
О своём своеобразном футбольном социальном дарвинизме Брайант часто говорил:
— Лучше пусть парень бросит играть на тренировке, чем в четвёртой четверти.
Для тех, кто выдерживал его изнуряющую физическую подготовку, футбол приобретал особый смысл. И Брайант знал: когда в четвёртой четверти эти игроки будут валиться с ног от усталости, истекать потом и кровью и уступать в счёте, они всё равно найдут в себе силы продолжать по двум очень простым причинам. Победа была для них действительно важна. И, пережив бесчисленные проверки на прочность на тренировках, они уже знали, что всегда способны выжать из себя ещё немного.
Однажды, объясняя свою философию, Брайант сказал:
— Если вы спросите меня, что заставляет молодого парня собраться и выложиться до конца, я отвечу: не знаю... Но если мой игрок, способный на 75 процентов, выдаст на 15 процентов больше своих возможностей, а ваш стопроцентно талантливый парень будет болтаться по полю и сыграет на 15 процентов ниже своего уровня, мы будем побеждать вас каждый раз.
Некоторые футболисты тех лет считали, что за такими методами скрывалась неуверенность самого Брайанта.
— Ему было недостаточно просто набрать хороших игроков и выпустить их на поле, — говорил Джо Драч, который ещё в «Мэриленде» помог Брайанту начать легендарную карьеру и оставался близок с тренером всю жизнь. — Он был одержим тем, чтобы заставлять своих игроков работать настолько усердно, чтобы никто и никогда не мог обвинить его самого в том, что он плохо выполняет свою работу. Если команда проигрывала, оставался только один вывод: игроки оказались недостаточно крепкими, чтобы выдержать то, чему он их подвергал.
Уолт Яворски, сыгравший заметную роль в период работы Брайанта в «Кентукки», много лет злился на него за то, как тот его гонял.
— Как тренера я его уважал, но как человек он мне долгое время не слишком нравился, — говорил Яворски, впоследствии продолживший работать скаутом для «Даллас Ковбойз». — Он был молод, самоуверен и слишком высокого мнения о себе. Но помог ли он мне выйти на новый уровень как игроку? Конечно. Он сделал меня лучше.
В 1948 году после неожиданного поражения от «Оле Мисс» разъярённый Брайант по дороге в аэропорт приказал остановить все три автобуса команды у обочины. Уже стемнело, игроки были измотаны и хотели поскорее попасть домой.
— Карни! — крикнул Брайант своему главному помощнику Карни Лесли так громко, чтобы слышали все футболисты. — Сходи вон на то поле и посмотри, нет ли там брёвен или ещё какого-нибудь хлама. Если нет — проведём тренировку прямо здесь.
Через несколько минут Лесли вернулся и сказал, что поле для тренировки совершенно не годится.
— Ладно. Хорошо, — ответил Брайант, возвращаясь на своё место. — Подождём, пока доберёмся домой.
Самолёт прилетел в Лексингтон далеко за полночь. Брайант сдержал слово: повёл команду на тренировочное поле и принялся за работу.
Его взбесило не столько само поражение, сколько то, что, по его мнению, игроки весь матч просто таскались по полю и никого толком не били. Поэтому он включил освещение, и команда проводила полноценную тренировочную схватку до четырёх утра.
В какой-то момент он крикнул:
— Знаете, когда футбол становится жестоким? Когда одна команда бьёт, а другая — нет. Запомните это.
Одни игроки его любили. Другие ненавидели. Третьи считали сумасшедшим. Но те, кто выдерживал, испытывали перед ним почти благоговейный трепет и хотели заслужить его одобрение.
Впервые увидев Брайанта, Джордж Бланда, ставший его первым квотербеком в «Кентукки», заметил:
— Наверное, именно так и выглядит Бог.
Его система отбора отсеивала всех, кто не желал подчиняться его воле.
— Меня ему мотивировать не требовалось, — вспоминал Дьюд Хеннесси, энд ростом около 173 сантиметров и весом 75 килограммов. — Я до смерти боялся, что он поймёт, что играть я вообще не умею. Поэтому всё время работал на полной скорости.
Однажды линейный Чарли Брэдшоу пришёл домой к ужину, сплёвывая кровь и держа в руке два выбитых передних зуба. Раздражённая жена спросила, что сказал стоматолог.
— Я ещё у стоматолога не был, — пробормотал он. — Нужно было закончить тренировку.
— В те времена тренер был почти как Бог, — вспоминал бывший игрок Wildcats Гарри Джонс, впоследствии вошедший в попечительский совет Университета Кентукки. — Ты не спорил. Не задавал вопросов. Просто делал всё, что он велел. Нас воспитывали в уважении к людям, обладавшим властью, а с тренером Брайантом это ощущение становилось ещё сильнее, потому что он сам по себе производил очень внушительное впечатление.
Когда Брайант приехал в Лексингтон, ему было тридцать два, и он был силён как бык. Он любил обучать игроков собственными предплечьями и локтями. Футболисты радовались возможности сойтись один на один с человеком, виновным во всех их мучениях, но одолеть его удавалось редко. Он был лишь на несколько лет старше некоторых бывших военнослужащих в составе и даже без защитного снаряжения всё ещё мог нанести такой удар, что человека встряхивало всем телом.
— Тренер Брайант был самым умным тренером из всех, с кем я работал, — говорил Чарли Макклендон, игравший за «Кентукки», а позднее тренировавший LSU. — Он точно знал, насколько далеко может тебя завести. Не представляю, откуда он чувствовал эту границу, но он её чувствовал.
Однажды Брайант встал напротив Макклендона и приготовился показать на нём технику блока. Макклендон часто служил живым пособием на таких показах. Но после всех предыдущих сокрушительных ударов он был уже заведён, и Брайант заметил это по его глазам.
— Он увидел, что во мне зажёгся огонь, — вспоминал Макклендон.
Брайант выпрямился, отряхнул брюки цвета хаки и посмотрел Чарли Маку прямо в глаза.
— А, чёрт, ты и так всё понял!
Одним из его любимых «манекенов» для демонстраций был настоящий гигант по имени Боб Гейн — ростом около 193 сантиметров и весом 107 килограммов, которому предстояло стать одним из величайших игроков в истории «Кентукки».
Как и его тренер, Гейн вырос в тяжёлых условиях. В одиннадцать лет он потерял отца и вскоре начал работать в угольных шахтах Западной Виргинии, чтобы помогать семье сводить концы с концами.
Но в столкновении воль между ним и Брайантом Гейну, как и всем остальным Wildcats, было суждено проиграть. Тренер давил на него сильнее, чем на остальных, именно потому, что тот был талантлив. Но молодой и вспыльчивый Гейн ещё не понимал логики такого подхода.
Однажды после того, как Брайант снова изрядно его потрепал на тренировке, разъярённый Гейн заявил товарищам, что вечером пойдёт к тренеру домой и набьёт ему морду. Как часто бывает среди спортсменов, несколько игроков решили даже сделать ставки на предстоящую драку. Кто-то заговорил о коэффициентах, но поставить на Гейна никто не захотел.
— Все думали так же, как я, — вспоминал Хеннесси. — Даже если бы они дрались по три раза в день целый год, Боб всё равно ни разу не побил бы тренера Брайанта.
Вечером несколько игроков спрятались в кустах неподалёку, а Гейн собрался с духом и постучал в дверь красивого кирпичного дома Брайанта с четырьмя спальнями на Cherokee Pike. Тренер открыл дверь и холодно посмотрел на него.
— Какого чёрта тебе надо, Гейн?
Тот несколько секунд молчал, а потом выпалил:
— Тренер... я просто хотел спросить, можно ли мне поехать домой на Рождество.
Гейн, который впоследствии станет эталоном для всех будущих линейных Брайанта, конфликтовал с тренером почти всё время, пока они работали вместе.
— Жаль, что мне не довелось играть у него после того, как он перебесился в «Кентукки» и «Техас Эй-энд-Эм», — говорил Гейн. — В те годы тренер Брайант настолько отчаянно хотел доказать, чего он стоит, что совершал с игроками очень много ошибок.
Вскоре после окончания колледжа, когда Гейна призвали в армию и он ждал отправки на фронт в Корею, он написал Брайанту:
— Теперь я люблю вас за то, за что раньше ненавидел.
Так мог бы сказать почти любой игрок, переживший ранние годы Брайанта в роли главного тренера — период, когда он только формировался и действовал чрезмерно жёстко.
— Он был самым впечатляющим человеком из всех, кого я когда-либо встречал, — говорил Гарри Джонс, линейный команд «Кентукки» 1950, 1951 и 1952 годов. — Он был воплощением всего того, каким тебе самому хотелось стать.
Тем, кто мог отвлечься от постоянной усталости и раздражения из-за того, что их жизнь находилась под таким жёстким контролем, Брайант преподавал нечто большее, чем футбол.
— Я считаю, что есть вещи, которым нельзя научиться ни в школе, ни в церкви, ни дома, — говорил он. — Футбол учит мальчика трудиться и развивает в нём многие качества, необходимые для борьбы в жизни.
Большинство его игроков становились первыми в своих семьях, кто вообще поступал в колледж, поэтому влияние Брайанта на них было огромным.
— Тренер научил меня, что тяжёлым трудом и жертвами можно чего-то добиться в этом мире, — говорил Шнелленбергер. — Он задал направление всей моей жизни.
За восемь сезонов в «Кентукки» Брайант доказал, что его футбол способен превратить даже одну из самых слабых программ в настоящую силу. Под его руководством Wildcats добились впечатляющего результата 60–23–5 — 71 процент побед, впервые в истории программы сыграли в четырёх боулах и выиграли чемпионат Southeastern Conference 1950 года. Даже более чем четыре десятилетия спустя этот титул оставался вершиной достижений футбольного «Кентукки».
Учитывая откровенную нехватку инфраструктуры, традиций и сильных местных игроков — а также постоянное присутствие Адольфа Раппа, заслонявшего собой всё вокруг, — трудно найти в истории SEC другого человека, добившегося столь многого при столь неблагоприятных условиях. Но годы в Лексингтоне показали и другое: неудержимое стремление Брайанта к победе иногда обращалось против него самого.
Победы пришли в «Кентукки» быстро.
В 1946 году Wildcats завершили сезон с результатом 7–3 — главным образом благодаря руке квотербека Джорджа Бланды и безымянной защите. Это был лучший результат университета с 1912 года — за год до рождения самого главного тренера.
Ещё семь побед в 1947 году принесли Wildcats приглашение на недолго просуществовавший Great Lakes Bowl в Кливленде. Там «Кентукки» победил «Вилланову» 24:14. Это стало первым из двадцати девяти послесезонных матчей команд Брайанта — впоследствии рекорд NCAA.
Но даже начав добиваться успеха, молодой и самоуверенный тренер всё ещё проходил собственный период взросления. Он был настолько поглощён работой, что иногда держал помощников на совещаниях до глубокой ночи, а утром всё равно требовал от них бодрости и полной отдачи. Он настолько увлекался психологическими играми, что в 1948 году оставил дома весь стартовый бэкфилд, когда Wildcats отправились играть с «Маркеттом». И всё равно победил.
Хотя игрокам Брайант нередко казался высокомерным, на публике он умел изображать скромность. Ещё в молодости у него появилась привычка нарочно принижать собственные заслуги и способности — позднее это стало важной частью его образа. На Юге такую манеру называют poor-mouthing: человек прибедняется и говорит о себе хуже, чем думает на самом деле, обычно не без лукавства. Оценивая шансы команды перед сезоном 1951 года, после того как годом ранее «Кентукки» выиграл чемпионат SEC и Брайант утвердился в числе лучших молодых тренеров страны, он сказал журналистам:
— В тренерском отношении мы отстаём от остальных команд лет на шесть. Единственный способ компенсировать такую плохую работу тренеров — вкалывать.
В другой раз:
— Я не самый умный тренер на свете, просто мне везло. У нас были очень хорошие игроки, которые компенсировали мою плохую работу.
Игроки прекрасно знали, что тренер не верит ни единому слову этой чепухи, но сам жест им нравился.
Ни одна история не показывает подход Брайанта к строительству победной программы в Лексингтоне лучше, чем случай с Доном «Доупи» Фелпсом.
Фелпс, ветеран войны, выросший в расположенном неподалёку Данвилле, штат Кентукки, пробился в команду в 1946 году и следующие два сезона играл лайнбекером. Но во время предсезонной подготовки 1948 года он однажды не явился на тренировку, и Брайант немедленно исключил его из состава.
Как и все остальные, Фелпс, тогда студент третьего курса, прекрасно знал главное правило тренировок у Медведя:
Если тебя нет на тренировке, лучше тебе действительно лежать в больнице.
Фелпс умолял дать ему второй шанс. Он объяснил, что его маленькая дочь заболела и несколько ночей подряд не давала ему спать. Брайант не уступил. С первого дня в Лексингтоне ему постоянно рассказывали, что футболистов «Кентукки» слишком баловали, и он был убеждён, что именно это — одна из главных причин прежних поражений. Случай Фелпса предоставил возможность преподать всей команде урок дисциплины, и Брайант ею воспользовался.
История попала в местные газеты, где тренера выставили бессердечным тираном. Но он не изменил решения и, несомненно, добился нужного эффекта внутри команды. Фелпс, утверждавший, что понимает поступок тренера, лишился стипендии и был вынужден съехать из футбольного общежития. Но даже после такого публичного унижения он всё равно хотел играть у Брайанта. Это ещё сильнее укрепило образ тренера как человека абсолютной власти и железной дисциплины. Фелпс продолжал донимать его просьбами, пока весной 1949 года Медведь наконец не дал ему второй шанс и не позволил блудному сыну вернуться в команду.
В послевоенные годы набор школьных игроков начал всё сильнее отражать растущее давление на тренеров: от них требовали побед. Во времена Великой депрессии сам Брайант оказался в «Алабаме» практически как утешительный приз: ни один тренер «Бамы» никогда не видел его в игре, а на территории университета он впервые оказался только в день поступления.
Но тренер Брайант уже стоял у истоков новой эпохи. Его помощники ездили смотреть сотни школьных матчей, практически поселялись в домах самых перспективных игроков и привозили заинтересованных кандидатов в кампус «Кентукки», где их принимали и угощали словно кинозвёзд. Правил, регулирующих рекрутинг, тогда почти не существовало, а NCAA ещё не применяла санкций к университетским спортивным программам за нарушения, поэтому борьба за лучших игроков всё больше напоминала беззаконие Дикого Запада.
Тайные материальные стимулы были обычным делом, а богатые выпускники и спонсоры играли всё более важную роль в борьбе за лучших игроков. Брайант приобрёл репутацию безжалостного рекрутера, готового пустить в ход всю хитрость и изобретательность ради нужного ему игрока.
Ховард Шнелленбергер был большим, сильным и обладал именно той жёсткостью, которую ценил Брайант. К тому моменту он уже устно пообещал играть за Университет Индианы, но человек из «Кентукки» решил оказать на него максимальное давление. Устные обещания тогда, как и сейчас, юридически ни к чему не обязывали. Брайант хотел Шнелленбергера, которого считали лучшим линейным штата. Когда Брайант пришёл в скромный дом семьи Шнелленбергеров в Луисвилле вместе с губернатором штата Лоуренсом Уэзерби, Ховард и его отец были достаточно впечатлены.
После долгой речи великого мастера убеждения и нескольких слов губернатора о том, что Ховард обязан остаться дома и играть за университет родного штата, юноша уже был готов передумать и выбрать «Кентукки».
Но его мать воспротивилась.
— Ховард, — настаивала она, — ты же понимаешь, что так поступать неправильно. Ты дал слово Индиане. Твоё слово должно что-то значить.
Брайант вежливо отступил. А через несколько дней вернулся — на этот раз вместе с архиепископом католической епархии Луисвилла. Архиепископ вышел с матерью Ховарда прогуляться по заднему двору. Глубоко верующая католичка, она, похоже, была куда больше впечатлена священнослужителем, чем тренером или даже его другом-губернатором. Именно на это Брайант и рассчитывал.
Через несколько минут они вернулись в гостиную.
— Ховард, — объявила мать, — архиепископ убедил меня, что Бог поймёт, если ты изменишь решение.
— Когда тренер Брайант идёт на войну, он берёт с собой не только винтовки, — говорил Шнелленбергер. — Он привозит гаубицы. Вот какой урок я получил в тот день.
Некоторые из лучших спортсменов Кентукки оставались для Брайанта недоступны. Даже Медведь не мог победить законы Джима Кроу(систему расовой сегрегации на Юге США, прим. переводчика). Вскоре после приезда в Лексингтон он пытался убедить президента университета разрешить ему принимать в футбольную команду чернокожих игроков. Судя по всему, двигало им прежде всего желание получить доступ к большому числу талантливых спортсменов, а не внезапно проснувшееся чувство социальной справедливости. Но Донован отказал.
Члены Southeastern Conference придерживались негласного соглашения, запрещавшего набирать чернокожих спортсменов. И хотя в 1948 году Университет Кентукки начал принимать чернокожих студентов, администрация опасалась, что нарушение расового барьера в спорте может стоить ей членства в конференции.
По пятницам многие футболисты «Кентукки» ездили через город смотреть матчи полностью чёрной Dunbar High. Лучшие местные игроки оттуда неизменно уезжали выступать в интегрированных командах Big Ten или за «Нотр-Дам». Пройдёт ещё два десятилетия, прежде чем Нэт Нортингтон из «Кентукки» разрушит расовый барьер SEC.
В месяцы после истории с Фелпсом выход Вито «Бейба» Парилли на позицию стартового квотербека поднял программу «Кентукки» на новый уровень. Парилли вырос сыном итальянских иммигрантов в маленьком рабочем городке Рочестер, штат Пенсильвания. Казалось, ему уготована жизнь на местных сталелитейных заводах — типичная судьба детей первого поколения иммигрантов в годы бурного послевоенного промышленного роста. Но футбол стал его билетом в другую жизнь.
До того как NCAA ограничила время, которое тренеры могли тратить на вербовку школьников, помощники иногда практически похищали перспективных игроков перед днём подписания контрактов, чтобы конкуренты не успели их переманить.
Когда помощник «Кентукки» Карни Лесли приехал к Парилли домой в Пенсильванию, он сказал перспективному игроку, что они едут на бейсбольный матч в Питтсбург. Лесли лишь забыл упомянуть, что после этого Брайант приказал ему привезти юношу в Лексингтон — примерно в семнадцати часах езды. У Парилли с собой даже не было сменной одежды.
В школе он играл халфбеком в single wing, и десятки крупных университетов хотели заполучить его прежде всего благодаря умению бегать с мячом. Но когда во время визита в Лексингтон Парилли потренировался с игроками «Кентукки», Брайант увидел в нём нечто, буквально кричавшее: квотербек.
Дело было не только в сильной, хотя ещё не поставленной руке. Брайант увидел сочетание атлетизма и лидерских качеств — именно того, чего требовал от своего представителя на поле.
В тот день Парилли стал квотербеком. А за следующие четыре года Брайант превратил его в лучшего квотербека страны. Несмотря на не слишком внушительные для футбола габариты — около 188 сантиметров и 77 килограммов, — «Сладкий Бейб из Кентукки», как его называли газеты, быстро выделился среди остальных благодаря плавному бросковому движению и умной игре.
Помимо выдающегося паса — он мог идеально бросить мяч прямо под надвигающимся блицем, в манере, позднее прославившей Кенни Стэблера, — Парилли развил в себе то, чего Брайант требовал от всех квотербеков: уверенность, почти переходившую в высокомерие.
В 1949 году Wildcats отказались от Notre Dame box и перешли на T-formation, чтобы лучше использовать способности Бейба. Каждый день после тренировок в течение следующих четырёх лет Парилли и несколько других квотербеков собирались в кабинете Брайанта и играли с ним в своего рода интеллектуальную игру. Брайант подробно описывал ситуацию: даун, положение мяча на поле, погоду и схему защиты соперника.
Квотербеки должны были выбрать правильный розыгрыш, а Брайант изображал соперника, одновременно развивая в них и уверенность, и способность самостоятельно принимать решения.
— В такие моменты он объединял в себе Брайанта-тренера, Брайанта-учителя, Брайанта-психолога и Брайанта-продавца, — вспоминал Парилли. — Постепенно я стал частью футбольной философии Брайанта. Его квотербек всегда должен был быть хозяином хаддла, тренером на поле и отвечать только перед ним. И косвенно он всё время заставлял нас искать ответ внутри себя: действительно ли мы сами этого хотим?
— Парилли был лучшим мастером обманного движения перед пасом, какого я когда-либо видел, — говорил Брайант. — Его руки были настолько быстрыми и сильными, что он мог трижды подпрыгнуть, прежде чем бросить. Мы подстроились под Бейба. Мы построили вокруг него наше нападение.
Брайант восхищался и стойкостью своего квотербека. После операции из-за травмы паха, вызвавшей внутреннее кровотечение, Парилли лежал в больнице, всё ещё в тумане от лекарств. Тренер вошёл в палату и бросил ему на кровать плейбук.
— Выучи, — пробормотал он. — От этого зависит матч.
На той неделе Wildcats предстоял матч против LSU — первый матч конференции в третьем сезоне Парилли. Никто не ожидал, что он вообще выйдет на поле. Но Парилли появился в стартовом составе всего через день после выписки из больницы — потому что этого ожидал от него тренер.
Понимая, что заставлять только что прооперированного квотербека играть в обычной атаке и рисковать тем, что его раздавят при выносах, было бы безумием, Брайант разработал spread-формацию, чем-то напоминавшую современный shotgun.
За несколько минут до начала игры тренер обнял всё ещё страдавшего после операции квотербека за плечи и прошептал фразу, достойную голливудской мелодрамы:
— Величие — в сердце, Бейб.
Так он хотел сказать: если Парилли достаточно сильно поверит в себя, то сможет преодолеть и боль, и страх. Spread-формация удерживала защиту LSU на расстоянии, и Парилли привёл Wildcats к победе 14:0, с которой начался один из величайших сезонов в истории программы.
— Тренер обладал невероятной способностью вселять уверенность, — говорил Гарри Джонс. — Он знал, что и когда сказать, чтобы ты поверил в себя.
Настоящий перелом произошёл ещё сезоном ранее, в 1949 году. Помимо второкурсника Парилли, которому к выпускному сезону предстояло стать лучшим квотербеком страны, и тэкла Боба Гейна, игравшего и в нападении, и в защите и ставшего в том сезоне лишь вторым All-American в истории «Кентукки», Wildcats были насыщены талантами по обе стороны мяча.
Команда всё больше начинала играть с той свирепостью, которой добивался Брайант.
Защита «Кентукки» пять раз оставляла соперника без очков и лишь в одном матче позволила занести больше одного тачдауна — при поражении 7:20 от сильной команды Southern Methodist(SMU). В разгроме «Оле Мисс» 47:0 агрессивная защита Wildcats сделала шесть перехватов и вернула их на рекордные для NCAA 240 ярдов.
После восьми побед и двух поражений, включая минимальное 0:6 от Tennessee Volunteers генерала Роберта Нейланда, занимавшие одиннадцатое место в национальном рейтинге Wildcats впервые в истории получили приглашение на Orange Bowl против считавшейся не слишком сильной «Санта-Клары».
Но молодой, самоуверенный и чрезмерно рьяный Брайант слишком сильно хотел своей первой большой победы в боуле. За две недели до матча он вывез команду в лагерь в Коко-Бич, примерно в трёх часах езды к северу от Майами, и превратил награду за хороший сезон в ещё одну затяжную проверку на прочность.
Две недели Wildcats тренировались по три раза в день в невыносимой жаре и не провели Рождество с семьями. Большинство игроков выросли на фермах или в шахтёрских городках. Многие никогда не бывали южнее Лексингтона. Флорида казалась им раем. Но Брайант не разрешал ни ходить на пляж, ни смотреть достопримечательности. Несколько футболистов потеряли сознание от жары.
— Тренер нас просто загонял, — вспоминал Чарли Макклендон, тогда стартовый ди-бэк. — Он увидел в этой поездке возможность заранее начать весеннюю подготовку и не понимал, насколько это нелепо. Когда пришло время матча, мы уже не горели желанием играть. Мы просто хотели поскорее закончить и вернуться домой.
То, что «Кентукки» проиграл «Санта-Кларе» 13:21, хотя после первой половины вёл 13:6, не должно было удивить Брайанта. Но удивило. Wildcats были физически истощены, тогда как «Санта-Клара» подошла к матчу свежей. Кроме того, многие футболисты злились на тренера за то, что тот стал заложником собственного стремления к победе.
Перед игроками Брайант ошибку не признал.
— В те годы это было не в его стиле, — вспоминал Дьюд Хеннесси.
Но много лет спустя всё же признал, что перегнул палку.
На следующий год большинство ключевых игроков осталось в команде, и «Кентукки» выиграл первые девять матчей подряд, впервые в истории став чемпионом Southeastern Conference. Брайант провёл выдающийся сезон как тренер — особенно ярко это проявилось в том, как он приспособил нападение к травме Парилли с помощью spread-формации.
Пасовая игра «Сладкого Бейба из Кентукки» была почти неудержимой: 23 пасовых тачдауна до сих пор оставались рекордом университета. А защита пропустила за весь сезон всего 61 очко. Впервые в истории «Кентукки» подошёл к последнему матчу регулярного сезона против «Теннесси» без поражений и с шансом выиграть национальный чемпионат. Но в Ноксвилле разразилась неожиданная снежная буря, и Volunteers вырвали победу 7:0.
Вторая по силе защита страны сыграла достойно, зато Парилли практически полностью нейтрализовали. Трижды во второй половине Брайант пытался провести один из своих любимых нестандартных розыгрышей — tackle eligible, когда тэкл становился разрешённым принимающим, — но каждый раз судьи отменяли эпизод, хотя комбинация была законной, пусть и малоизвестной.
Много лет Брайант считал, что именно судьи лишили его победы и идеального сезона. Однако главный момент того дня произошёл уже в раздевалке после тяжёлого поражения. Брайант вошёл и попытался утешить команду приглашением в боул.
— Кто из вас хочет поехать на Orange Bowl? Поднимите руки.
Игроки переглянулись. Свежи были воспоминания о прошлогоднем кошмаре перед боулом. Ни одна рука не поднялась. Медведь выглядел так, будто увидел привидение.
Боб Гейн, один из капитанов команды и обладатель Outland Trophy 1950 года как лучший линейный страны, спросил тренера, можно ли игрокам несколько минут поговорить без него. Брайант согласился. Старшекурсники, почувствовав, что теперь старик оказался у них в руках, составили список требований.
Когда его позвали обратно, Гейн сообщил: команда согласится поехать в боул, только если будет тренироваться не больше одного раза в день, проводить полноценную схватку не чаще раза в неделю и получит возможность слетать домой на Рождество.
На мгновение Брайант посмотрел на него так, словно здоровяк Боб окончательно сошёл с ума.
— И ещё одно, — добавил Гейн, явно наслаждаясь моментом. — Мы хотим играть с «Оклахомой».
Брайант был ошеломлён. Но понимал: без двадцати четырёх выпускников, составлявших ядро команды, ни в какой боул он не поедет. И согласился. Он вышел из раздевалки на несколько минут, сделал несколько звонков, затем вернулся и сообщил, что договорился о матче с занимавшей первое место в стране «Оклахомой» в Sugar Bowl. Игроки не знали, что Брайант, договариваясь об участии в Sugar Bowl, уже пообещал организаторам, что «Кентукки» победит «Оклахому. Вероятно, для людей в Новом Орлеане такое обещание звучало столь же безумно, как много лет спустя заявление Джо Нэмэта о том, что его «Джетс» из AFL победят грозных «Балтимор Колтс» в Super Bowl III.
Тогда никто не мог этого знать, но и сам матч, и то, как к нему пришли, стали переломным моментом в карьере Брайанта. Он усвоил урок о том, к чему приводит чрезмерная нагрузка на команду — именно она спровоцировала бунт в раздевалке. И больше никогда не позволял игрокам поставить себя в положение, когда он зависел от их воли.
«Оклахома Сунерс» казались непобедимыми.
В десятилетие с 1948 по 1957 год команда Бада Уилкинсона доминировала в студенческом футболе сильнее, чем почти любая другая программа современной эпохи, за возможным исключением собственной династии Брайанта в «Алабаме» 1970-х.
Господство «Алабамы» в Southeastern Conference в 1970-е было достигнуто в куда более сильной конкуренции, но «Сунерс» 1950-х создали почти мистическую ауру непобедимости, выдав серии из 31 и 47 побед подряд — две самые длинные в современной истории. Ни одна другая команда Big Seven даже близко не могла сравниться с «Оклахомой», которая в эпоху носков-бобби и огромных автомобильных плавников выиграла двенадцать чемпионатов конференции подряд.
Но 1 января 1951 года Wildcats Брайанта доказали: великие «Сунерс» всё-таки не непобедимы, как считали большинство специалистов и букмекеров. «Оклахому» уже официально признали национальным чемпионом 1950 года — ещё пятнадцать лет итоговые опросы информационных агентств будут проводиться до боулов. В Sugar Bowl она вышла явным фаворитом против занимавшего седьмое место «Кентукки».
Для Wildcats это было первое в истории попадание в итоговую десятку лучших команд страны. Почти три полных сезона никто не мог остановить вариант Split-T, который использовала «Оклахома». Главными фигурами выносной атаки были фулбэк Леон Хит и халфбек Билли Весселс — мощный, неудержимый уроженец Оклахомы, который два года спустя выиграет Heisman Trophy. Готовясь к матчу, Брайант ломал голову над тем, как остановить Split-T. Тем временем игроки часами смотрели плёнку и начали замечать неприятную закономерность.
— Мы увидели, как футболисты «Оклахомы» пинают и бьют соперников кулаками, много всякой грязи, — вспоминал Чарли Макклендон. — Причём совершенно откровенной.
Тренер видел то же самое и предупредил игроков, чтобы они не ехали в Новый Орлеан с мыслями о драке.
— Я хочу, чтобы вы сбивали их с ног, но мы едем туда не драться, — напомнил Брайант. — Мы едем выигрывать футбольный матч.
Сам Брайант никогда не был великим изобретателем новых схем, зато умел как никто другой брать чужие идеи и заставлять их работать на себя. Он превосходно использовал сильные стороны своей команды и умел скрывать слабые. Как и все тренеры, сталкивавшиеся с «Оклахомой», сначала он не понимал, что делать со Split-T — воплощением силового футбола. Но после нескольких бессонных ночей придумал способ защиты, который, возможно, стал самым оригинальным тактическим решением в его карьере.
Вместо привычного фронта из трёх линейных, благодаря которому защита «Кентукки» была лучшей в стране по пропущенным очкам, Брайант решил выставить пять тэклов и подтянуть корнербеков и лайнбекеров почти вплотную к линии розыгрыша. Фактически получалась линия из девяти человек.
Защита Wildcats была крупнее и сильнее, чем у любой команды Big Seven, с которой до этого встречалась «Оклахома», и новая схема должна была максимально использовать это преимущество.
Позднее Брайант шутил:
— Бад привык играть против детишек из Big Seven, а я хотел показать ему настоящих мужиков.
Риск был огромным, потому что такая схема оставляла «Кентукки» уязвимым против паса. Но она сработала. «Оклахома» никогда прежде не сталкивалась с таким давлением у линии розыгрыша. Sooners допустили четыре фамбла, один из них глубоко на своей половине поля, что позволило «Кентукки» занести первый тачдаун.
В холодный ветреный день на огромном Tulane Stadium, заполненном 82 тысячами зрителей, а также перед национальной радиоаудиторией защита «Кентукки» позволила Sooners набрать лишь 189 ярдов на выносе — примерно половину их обычного результата.
А «Сладкий Бейб из Кентукки» дважды нашёл пасом Шорти Джеймерсона в зачётной зоне. Wildcats совершили грандиозную сенсацию — 13:7. В одно мгновение Пол Брайант стал футбольным аналогом Джима Бэгби-младшего, питчера «Кливленда», который когда-то остановил рекордную серию Джо Ди Маджо из 56 матчей подряд с хитом.
Могучий Бад потерпел поражение.
— Этот матч показал, насколько великим специалистом по защите был Пол, — говорил Уилкинсон, завершивший семнадцать сезонов во главе «Оклахомы» с результатом 145–29–4, но проигравший Брайанту оба личных матча. — Он умел превратить то, что ты считал своим преимуществом, в слабость. Именно это он сделал с нами в том Sugar Bowl. Он всегда находил способ победить.
Трудно было найти лучшее доказательство тренерского гения Брайанта, чем награда самому ценному игроку, которую в тот день получил Уолт Яворски. Если бы «Кентукки» использовал обычную защитную схему, энергичный запасной лайнбекер большую часть матча провёл бы на скамейке. Но специальная расстановка сделала его стартовым правым тэклом, и он превратился в худший кошмар Sooners.
Используя силу и быстроту против линейных «Оклахомы», Яворски постоянно создавал давление, подобрал два фамбла и сделал больше дюжины захватов, став живым воплощением плана своего тренера. В отличие от тех эпизодов на плёнке регулярного сезона, которые так возмутили игроков «Кентукки», сам матч прошёл сравнительно чисто.
Но по меркам того времени это всё равно был типичный жёсткий футбол, и пострадавшие были с обеих сторон. Во второй четверти корнербек Чарли Макклендон бросился на знаменитого Билли Весселса, поскользнулся и беспомощно наблюдал, как тот резко изменил направление. Убегая дальше по полю, Весселс наступил шипом Макклендону прямо в правый глаз. Масок на шлемах тогда ещё не было, и совершенно законный контакт оставил огромную рассечённую рану.
— Меня отвезли в больницу, всё зашили, и потом я несколько недель почти ничего не видел, — вспоминал Макклендон. — Но что поделать — это футбол. Жёсткая игра.
После матча Уилкинсон удивил Брайанта. Он вошёл в раздевалку «Кентукки», произнёс короткую поздравительную речь, пожал руки стольким игрокам, скольким смог, и тем самым преподал победившему тренеру урок спортивного благородства. Брайант, который после поражений иногда дулся и замыкался в себе, никогда прежде не видел, чтобы проигравший тренер вёл себя настолько великодушно.
Всё ещё взрослея и как тренер, и как человек, Медведь постепенно начал понимать: можно сохранять неудержимое стремление быть лучшим и при этом не демонстрировать его каждую секунду. В последующие годы он не раз повторит жест Уилкинсона. Это умение достойно вести себя даже после поражения станет важной частью образа Брайанта. Превращение в более мягкого и доброжелательного Медведя происходило постепенно, как появление седины в волосах. И, что иронично, началось оно в день одной из величайших побед его карьеры.
Даже будучи молодым главным тренером, Брайант охотно принимал новое. Если он слышал, что кто-то из коллег экспериментирует с новой формацией или техникой, которая могла бы пригодиться «Кентукки», он звонил этому тренеру, расспрашивал обо всём, приглашал на тренерский семинар или просто сыграть в гольф и поговорить. Большинство коллег охотно делились знаниями. В том числе Уилкинсон.
Весной после того, как Wildcats победили его Sooners, он помог Брайанту поставить нападение Split-T. Подробно обсудив систему со своим более молодым коллегой, Уилкинсон отправил в Лексингтон выпускника-квотербека Даррелла Ройала, чтобы тот поработал с Брайантом и ответил на бесчисленные вопросы.
— Это был необычный опыт — ходить рядом с главным тренером Университета Кентукки и учить его нашему нападению, — вспоминал Ройал, который позднее добьётся огромного успеха во главе Университета Техаса, выиграет три национальных чемпионата и станет одним из ближайших друзей Брайанта в профессии. — Тренер Брайант по-настоящему интересовался игрой. Если кто-то придумал что-то работающее, он хотел знать об этом всё. Хотя тогда у него уже был великолепный пасующий квотербек Бейб Парилли, он понимал смысл Split-T: эта схема давала нападению ещё одно измерение, особенно когда в составе не было выдающегося пасующего.
Амбиции Брайанта не ограничивались победой в одном матче или успешным сезоном. Он хотел не просто стать великим тренером. Он хотел стать величайшим тренером студенческого футбола. Неуверенный мальчик, всё ещё живший где-то внутри него, требовал именно этого. Ни во что он не верил так сильно, как в необходимость работать больше соперника. Ни один тренер не проводил за работой больше часов и не требовал от игроков такой полной отдачи. Простые ценности, определявшие его карьеру, отражали желание держаться за свои корни. Но амбиции, толкавшие его вперёд, выросли из стремления навсегда вырваться из прошлого и больше никогда не быть бедным.
Иногда собственная одержимость делала его своим же заложником — как при болезненном поражении от «Санта-Клары» в Orange Bowl 1950 года. Но гораздо чаще именно она вела его к бессмертию. Главным человеком, стоявшим у Брайанта на пути, был во многих отношениях его полной противоположностью. Генерал Роберт Нейланд, выпускник Вест-Пойнта и строгий сторонник дисциплины, три десятилетия руководил программой «Теннесси».
Он настолько не любил перемены, что продолжал использовать single wing вплоть до завершения карьеры в 1952 году — более чем через десятилетие после того, как большинство команд отказались от этой схемы времён Великой депрессии. Тренеры конференции в шутку называли нападение генерала «крытым фургоном». Но даже в последние годы Нейланд продолжал побеждать.
В сезоне 1951 года Volunteers подтвердили свой путь к национальному чемпионству разгромом отправлявшегося на Cotton Bowl «Кентукки» — 28:0. Это стало одним из самых тяжёлых поражений любой команды Брайанта. Он был одержим желанием победить генерала и придавал матчу с «Теннесси» слишком большое значение. Иногда Брайант отказывался от надёжных комбинаций, позволявших ему обыгрывать остальных тренеров Southeastern Conference, и вместо них прибегал к трюкам и нестандартным решениям. За семь попыток он сумел добиться лишь двух ничьих. Ни разу не победил Нейланда.
— В штабе надо мной шутили: стоило во время перерыва на кофе кому-нибудь произнести слово «Теннесси», как мне приходилось извиняться и идти блевать, — вспоминал Брайант. — И они были недалеки от истины. Перед матчами с „Теннесси“ меня от нервов постоянно тошнило. Все считали, что Нейланд для нас какой-то злой рок. Но никакой мистики тут не было. Он был лучшим тренером, у него были лучшие игроки — а я просто не мог с этим смириться. Перед матчами с „Теннесси“ меня от нервов постоянно тошнило. Все считали, что Нейланд для нас какой-то злой рок. Но никакой мистики тут не было. Он был лучшим тренером, у него были лучшие игроки — а я просто не мог с этим смириться. Со временем Брайант начал глубоко уважать Нейланда за прямолинейный и лишённый лишней суеты подход к победам.
Если в отношении нововведений эти два тренера были полными противоположностями, то в самой философии победы они были почти родственными душами. В последние годы карьеры Нейланд подружился с молодым Брайантом, и их отношения продолжились после ухода генерала с тренерской работы в 1952 году. Нейланд с женой иногда гостили у Брайанта и Мэри Хармон в их доме на озере Мартин в Алабаме. Они могли говорить о военной службе не меньше, чем о футболе. Как бы сильно Брайанта ни раздражало то, что он никак не мог победить Нейланда, они искренне нравились друг другу и уважали друг друга.
— Оба были чрезвычайно организованными тренерами почти военного типа и верили, что матчи выигрываются защитой и игрой спецкоманд, — говорил Кен Донахью, игравший у Нейланда в начале 1950-х, а позднее ставший координатором защиты Брайанта в «Алабаме». — Тренер Брайант искренне уважал тренера Нейланда, вероятно, ещё и потому, что так и не смог его победить. Я твёрдо уверен, что одной из главных причин, по которой он нанял меня, было желание узнать побольше о философии генерала.
Годы в Кентукки впервые позволили семье Брайантов вкусить обеспеченной жизни. Должность тренера и доход, соответствовавший верхней части среднего класса, позволяли им жить комфортно. К началу 1950-х Брайант получал 12 тысяч долларов в год при средней зарплате работника около пяти тысяч. У них был уютный дом с четырьмя спальнями, две новые машины, поездки в Калифорнию и за границу, что позволяло им войти в круг состоятельных и влиятельных семей Лексингтона. В культуре Старого Юга, где происхождение и класс значили иногда больше денег, бывший фермерский мальчишка и его красавица-жена легко вписались в высшее общество.
Они общались с губернатором и другими влиятельными политиками и бизнесменами. Брайант — воплощение мужской силы — и темноволосая красавица Мэри Хармон выглядели эффектной парой, словно элегантная Одри Хепбёрн под руку с Кэри Грантом. Особенно после того, как Wildcats начали ездить на престижные боулы, Брайанты стали желанными гостями на ужинах и вечеринках. И Брайанту нравились и внимание, и прочие атрибуты успеха.
Мэри Хармон, как большинство женщин того времени, строила жизнь вокруг мужа. Преданная ему и детям, она вела дом и брала на себя большую часть забот о воспитании Мэй Мартин и Пола-младшего, пока муж зарабатывал деньги.
Как и многие дети, выросшие в Америке середины XX века, дети Брайанта получили все те возможности, которых в детстве был лишён их отец. Мэй Мартин была эмоциональной девочкой и именно в Кентукки вступила в бурные подростковые годы. Пол-младший, начавший ходить в школу в тот же год, когда отец выиграл свой первый чемпионат SEC, был умным и застенчивым.
Их отец уходил на работу к половине шестого утра и иногда возвращался уже после того, как дети ложились спать. Поэтому времени вместе они проводили немного. Когда Брайант уезжал на рекрутинг или в другие поездки, он всегда находил время отправить детям открытку или письмо. Одно из писем двенадцатилетней Мэй Мартин заканчивалось неожиданно нежной для человека с таким суровым образом строкой:
«Ты всё равно моя малышка, самая милая девочка на свете, и я очень тебя люблю».
Но он был не из тех отцов, кто присутствовал на каждом концерте в музыкальной школе или каждом матче детской бейсбольной лиги. Детей приучили понимать почему. Отец и мать никогда не позволяли им сомневаться в родительской любви, но близости с папой, как они его называли, дети ощущали не всегда.
— Их воспитывали с пониманием, что отец — очень занятой человек, — вспоминала Марта Гиббс, ставшая одной из ближайших подруг Мэри Хармон ещё в годы Кентукки, когда её муж Чарли Брэдшоу играл у Брайанта. — Им объясняли, что папу нельзя беспокоить без крайней необходимости.
Отец мог быть ласковым — а мог погружаться в мрачное настроение. Дети научились угадывать его состояние. Иногда, услышав, как машина отца подъезжает к дому, они предпочитали сразу убежать наверх и залезть в кровати, лишь бы не проверять, в каком он сегодня настроении. Как многие занятые и влиятельные мужчины его поколения, позднее Брайант признавался, что жалеет о том, что проводил слишком мало времени с детьми, пока они росли.
Если Мэри Хармон и чувствовала себя заброшенной, со временем она научилась принимать свою роль. Сестра Брайанта Луиза вспоминала один визит в Лексингтон, когда Мэри Хармон пожаловалась, что почти не видит мужа.
— Иногда мне хочется, чтобы я вышла замуж за землекопа, — пошутила она.
Но Гиббс, часто ездившая вместе с ней навещать родственников и друзей в Бирмингеме и Трое, говорила:
— Думаю, она просто понимала, что всё устроено именно так. Она знала, насколько работа важна для него.
Её муж мог быть обаятельным, а мог становиться холодным и отстранённым.
— Они совершенно точно очень любили друг друга, — говорила Гиббс. — Но их отношения не были той тесной близостью, которая делает жизнь лёгкой и счастливой.
Помимо ведения дома, Мэри Хармон стала для футбольных команд мужа чем-то вроде общей мамы. В самолётах и автобусах по дороге на матчи и обратно, пока Брайант сосредоточенно думал о предстоящем сражении, она играла с футболистами в карты и шутила. С годами у неё появилась привычка после прибытия команды на стадион ещё около часа оставаться в автобусе. Она любила встречаться с бывшими игроками, расспрашивать их о детях и жизни. И все ребята всегда знали, где её найти.
Победа над «Оклахомой» мгновенно сделала Брайанта фигурой национального масштаба. В следующие три года разные университеты неоднократно пытались его переманить, пока Wildcats продолжали успешно играть: 8–4, включая победу над TCU в Cotton Bowl, затем 5–4–2 и 7–2–1. Помимо того что Брайант отказал «Южной Калифорнии» и «Арканзасу», к нему обращались с предложением сменить Рэда Дрю — одного из его бывших тренеров — во главе «Алабамы».
С того самого момента, когда Брайант решил стать тренером, он мечтал однажды вернуться в Таскалусу и продолжить наследие Уоллеса Уэйда и Фрэнка Томаса. Но друзья убедили его, что время ещё не пришло. Поэтому вместо этого он использовал интерес «Алабамы», чтобы добиться в «Кентукки» прибавки к зарплате и продления контракта сразу на двенадцать лет.
Во время этих переговоров он протянул журналисту с характерным южным выговором:
— Да брось, сынок. Я здесь, в старом Кентукки, и жить буду, и помру.
Как бы сильно Брайант ни любил Кентукки, он так и не смог смириться с ролью второго человека после Адольфа Раппа. Куда бы он ни пошёл, всё вокруг напоминало: сердце штата принадлежит Раппу и баскетболу. Обычно Брайант улыбался и делал вид, что его это не задевает. Но ревность копилась. Позднее Брайант любил шутить о банкете университетских команд, на котором Раппу подарили Cadillac, а ему — зажигалку. Эта зажигалка в кармане лучше всего напоминала ему, насколько неравным было их положение в Кентукки.
Медведь и Барон были соперниками, но ни разу не обменялись резким словом. Это была скорее холодная война двух самолюбий. После ухода Брайанта из «Кентукки» они даже стали друзьями. В середине 1970-х, когда Рапп умирал от рака, Брайант отправил за уже ушедшей на пенсию легендой свой частный самолёт и привёз его в Таскалусу на баскетбольный матч, где Раппа приняли как короля.
Если Брайанту и так было нелегко мириться с успехами баскетбольной команды, вскоре его программа оказалась в тени ещё и одного из самых позорных скандалов в истории баскетбольного «Кентукки».
В 1951 году пятерых игроков Wildcats, входивших в составы национальных чемпионов 1948 и 1949 годов, включая олимпийских звёзд Алекса Грозу и Ральфа Бирда, признали виновными в сговоре с целью манипулирования результатами матчей во время их выступлений за университет. Также выяснилось, что несколько игроков получали запрещённые выплаты от представителей университета. В наказание NCAA и Southeastern Conference совместно отстранили баскетбольную программу «Кентукки» от сезона 1952–53 годов. По сути, именно это решение стало началом современной системы расследований и наказаний NCAA.
Президент UK Герман Л. Донован пообещал футбольному тренеру, что вскоре заставит Раппа уйти в отставку. Письменного обещания не было. Но для такого человека, как Брайант, слова Донована было достаточно. Донован также обещал обновить устаревшую инфраструктуру футбольной программы. Этого он тоже не сделал.
Баскетбольные Wildcats жили и тренировались в сравнительной роскоши, тогда как футболисты обитали в полуразвалившихся помещениях, выглядевших как пережиток каменного века. И когда в феврале 1954 года Брайант открыл газету и прочитал, что университет наградил Раппа новым долгосрочным контрактом, он взорвался. В приступе ярости, всего за три недели до начала весенних тренировок, он решил уйти.
Вот так.
Руководство попыталось удержать его, что привело к ожесточённой публичной ссоре. Брайант обрушился на университет через прессу:
— Не знаю, чем буду заниматься в следующем году. Может, грузовик водить. Но тренировать «Кентукки» я не буду.
Донован пришёл в ярость и согласился освободить тренера от оставшихся двенадцати лет контракта лишь после давления губернатора, который ради своего друга Брайанта надавил и на президента, и на совет попечителей.
В тот вечер Брайант и двое его ближайших друзей в Лексингтоне — Булл Хэнкок и Луис Хейген — уселись вокруг совершенно нового кондиционера Брайанта, одного из первых подобных устройств во всём городе, и в честь победы прикончили бутылку виски. С тех пор Wildcats больше ни разу не выигрывали чемпионат и не играли в крупном боуле.
Пока футбольный «Кентукки» медленно погружался в посредственность, Texas A&M встретил Брайанта как спасителя.
При других обстоятельствах амбициозный молодой тренер едва ли всерьёз рассмотрел бы предложение Texas A&M. Его уже приглашали программы с громким именем и победными традициями — «Южная Калифорния» и «Алабама». Но к тому моменту, когда он устроил свой громкий публичный скандал в Кентукки, все престижные вакансии уже были заняты.Ждать ещё год Брайант не хотел. Поэтому принял лучшее доступное предложение — от колледжа, который уже десятилетие болтался во второй половине Southwest Conference. На фоне тогдашнего Texas A&M даже «Кентукки» до прихода Брайанта выглядел как «Нотр-Дам».
Чтобы заполучить дерзкого и вспыльчивого тренера, возродившего программу «Кентукки», совет попечителей A&M нарушил сразу несколько давних правил. Брайант потребовал одновременно должность спортивного директора, чтобы получить полный контроль над футболом. Ему её дали. Он потребовал невероятные по тем временам 25 тысяч долларов в год. При помощи богатого выпускника, который официально устроил Брайанта на зарплату в свою компанию, он получил и это. Брайант захотел один процент от выручки с продажи билетов на футбольные матчи — до того неслыханное условие. И шестилетний контракт, хотя после того, как выпускникам пришлось выплачивать деньги предыдущему тренеру Хомеру Нортону, университет придерживался принципа годичных соглашений.
После споров он получил и то и другое. Наконец, он без всяких возражений потребовал права на записи матчей для использования в еженедельной телевизионной передаче. Вероятно, из всех его требований именно это оказалось самым дальновидным. На следующий день после того, как «Кентукки» нехотя отпустил его, Брайант вылетел в Колледж-Стейшен, штат Техас. Мэри Хармон осталась в Лексингтоне организовывать переезд. В восторг она не пришла. Бывшая представительница алабамского высшего общества чувствовала себя как дома в утончённых кругах Старого Юга, куда они с мужем сумели войти. А Техас в её представлении был почти другой страной. В определённом смысле так оно и было.
Позднее она рассказывала друзьям, что, впервые приехав в Колледж-Стейшен и увидев вокруг унылый, выжженный и почти пустынный пейзаж, чуть не лишилась чувств. Но спорить с Полом о переезде Мэри Хармон не стала. В те годы жёны не подвергали решения мужей сомнению. Она просто начала собирать вещи. У самого Брайанта тоже всё складывалось не без приключений. Его сняли с рейса в Техас, и пришлось несколько часов ждать следующего самолёта. Он попытался уговорить журналиста из Хьюстона уступить ему место. Но Джек Галлахер, опытный спортивный обозреватель Houston Post, которого специально отправили освещать поспешный уход Брайанта из Кентукки и ожидаемое прибытие в Texas A&M, с явным удовольствием отказал раздражённому тренеру.
— Думаешь, я останусь здесь, чтобы все остальные техасские журналисты первыми встретили тебя после посадки?
Когда Брайант поздно вечером наконец приехал в кампус, его отвезли в открытый театр под названием The Grove. Небо освещал костёр высотой примерно с двухэтажный дом. Больше пяти тысяч студентов пришли на традиционную вечернюю перекличку и выкрики, чтобы впервые увидеть человека, которому предстояло попытаться вернуть былую славу футболу A&M. Брайант молча вышел на сцену и бросил шляпу на пол. Затем растоптал её, словно окурок. После этого сбросил пиджак, сорвал галстук, закатал рукава и придвинул микрофон ко рту. Толпа взорвалась оглушительными аплодисментами.
— Меня зовут Пол Брайант, — сказал он. — И я закатываю рукава, потому что пора приниматься за работу!
Его манера держаться и чутьё на эффектный жест поразили высокого худого первокурсника-футболиста в толпе по имени Джин Столлингс.
— До того вечера я его никогда не видел и вообще о нём не слышал, но он сразу произвёл на меня невероятное впечатление, — вспоминал Столлингс, которому позднее предстояло пойти по стопам Брайанта и в Texas A&M, и в «Алабаме». — Достаточно было посмотреть на него и послушать, чтобы понять: этот человек будет совсем другим.
И «другой» был именно тем, что требовалось Texas A&M Aggies. Команда отчаянно нуждалась в встряске. При Хомере Нортоне A&M трижды подряд выигрывал Southwest Conference непосредственно перед Второй мировой войной. Но больше десятилетия программа жила лишь воспоминаниями о тех славных временах. После войны команда Нортона так и не вернулась на прежний уровень, и в конце концов состоятельные бывшие выпускники, поддерживавшие футбольную программу, оплатили его досрочную отставку — Нортону выплатили деньги за оставшиеся три года контракта.
Второй тренер после него, Рэй Джордж, был спокойным, доброжелательным человеком, которого большинство игроков искренне любили. Но его команды проигрывали. К моменту приезда Брайанта Aggies уже одиннадцать лет не завершали конференционный сезон с положительным балансом побед и поражений. A&M отчаянно хотел снова выигрывать. Как и «Кентукки», Texas A&M представлял собой особый вызов.
Помимо того что университет находился в тени Техасского университета и других более успешных программ Southwest Conference, в те годы A&M был исключительно мужским военным колледжем. Фразы вроде «никаких девушек» и «каждый день строевая подготовка» сами по себе отпугивали многих лучших школьных игроков Техаса.
Если армейский распорядок и отсутствие женского общества не заставляли потенциального новичка немедленно бежать в объятия Longhorns, то унылый вид самого кампуса нередко делал это за них.
— На первый взгляд A&M был похож на тюрьму, — однажды сказал Брайант.
Кадеты шутили, что из-за сурового военного режима, отсутствия девушек и унылого кампуса их университет напоминает тюрьму. Два года спустя, когда Aggies уже начали менять расстановку сил в Southwest Conference, перспективный игрок Дон Мередит со слезами на глазах сказал Брайанту:
— Тренер, если бы вы только работали где-нибудь ещё, а не в A&M… Я бы не раздумывая пошёл играть к вам.
Во время тайных переговоров о контракте в гостинице Далласа, ещё до окончательного согласия принять работу в A&M, Брайант спросил влиятельного выпускника Джека Финни, сколько игроков из двадцатки лучших школьников штата он реально сможет выиграть в прямой борьбе с Университетом Техаса.
Финни ответил:
— Десять.
Брайант впечатлился. Он знал: если сможет брать половину двадцатки лучших игроков Техаса, то будет побеждать. Но он ещё не понимал психологию Aggies. Даже добившись богатства и влияния, выпускники A&M по-прежнему чувствовали себя чужаками среди традиционной техасской элиты. Это были скорее преуспевающие деловые люди, выбившиеся наверх собственными силами, чем завсегдатаи закрытых клубов для богачей.
После стольких лет на дне, насмешек, пренебрежения и ощущения, что их никто не воспринимает всерьёз, у Aggies появилась склонность к показной самоуверенности и типично техасскому преувеличению, щедро приправленному самообманом. Опасное сочетание. Брайант согласился на работу, поверив словам Финни. Хотя сам Финни в глубине души понимал, что просто хвастается.
Позднее Брайант говорил:
— Тогда я ещё не знал Aggies так, как знаю теперь. Старина Джек преувеличивал. Никаких десяти ты не получишь. Если одного возьмёшь — уже повезло. А скорее всего, вообще никого. Во всяком случае, тогда.
Меньше чем через две недели после эффектного появления в The Grove в начале марта 1954 года Брайант начал весенние тренировки с группой игроков, которых считал мягкими, безынициативными и отчаянно лишёнными атлетизма.
Первая же весенняя тренировка при Брайанте оказалась настолько тяжёлой, что энд Ллойд Тейлор решил всё бросить. Это означало возвращение домой в нефтяной городок Западного Техаса.
— Я очень долго набирался смелости, чтобы позвонить отцу и сказать, что возвращаюсь, — вспоминал Тейлор. — Он ответил, что они будут рады, если я приеду в гости. Он не понял. Я сказал: «Нет, папа, я возвращаюсь... насовсем». Тогда он ответил: «Сынок, если ты там всё бросишь, дома, куда ты мог бы вернуться, у тебя больше нет». И я остался.
Весенние тренировки лишь подтвердили худшие опасения Брайанта. Он оставил в «Кентукки» состав, вполне способный бороться за чемпионство конференции, ради программы, набитой игроками, от которых отказались другие. С каждым днём это становилось всё очевиднее. Когда футболисты разъехались на лето, Брайант начал искать место подальше от всех отвлекающих факторов кампуса — особенно от вмешивающихся во всё бывших выпускников, — куда можно было бы вывезти команду на настоящий тренировочный лагерь перед осенним сезоном. Он хотел понять, кто действительно хочет играть в футбол. Кто действительно готов принять его образ жизни. Кто-то предложил место под названием Джанкшен.
P/S
Если вам нравится перевод — буду рад лайку, репосту или подписке. Это лучший способ поддержать канал и помочь ему расти -t.me/firstdown_ru
Комментарии